Эти развлечения составляли центр русских Святок, и никто другой, как именно молодежь, задавала тон общему веселью и своим жизнерадостным настроением, своими проказами, песнями и смехом заражала взрослое население, заставляя и его тряхнуть стариной и вспомнить молодость. Впрочем, забавы взрослых далеко не носили такого шумного характера и почти целиком были направлены на исполнение дедовских обычаев, освященных церковью и временем. Притом же день Нового года представляет собой своего рода рубеж, отделяющий прошлое от будущего. В этот день даже в самой легкомысленной голове шевелится мысль о возможном счастье или несчастье, а в сердце роятся надежды, может быть, и несбыточные, и ребяческие, но все-таки поднимающие настроение и вызывающие какое-то смутное предчувствие лучшего будущего. В трудовой жизни крестьянина-пахаря, которая вся была построена на случайностях и неожиданностях, это настроение приобретало особенную остроту, порождая те бесчисленные приметы, своеобразные обычаи и гадания, которые приурочены были к кануну Нового года и к самому новому году.

Гадало взрослое население, разумеется, только о том, что составляло центр всех деревенских помыслов, то есть об урожае, причем сплошь и рядом гадание, как суеверное желание узнать будущее, сливается в данном случае с приметой, то есть с наблюдением, проверенным опытом стариков. В канун Нового года, около полуночи, двенадцать стариков (по числу месяцев в году), избранных всем обществом за примерную жизнь и испытанное благочестие, шли к церковной паперти и ставили здесь снопы хлеба – ржи, овса, гречихи, проса, льна, а также клали картофель. Наутро Нового года те же двенадцать стариков приходили в церковную ограду и замечали: на каком из снопов больше инея, того хлеба и надо всего больше сеять.

Так, например, почти повсюду крестьяне верили, что если в ночь под Новый год небо будет звездное, то в наступающем году будет большой урожай ягод и грибов. Не довольствуясь, однако, приметами, народная фантазия придумала целый кодекс гадания об урожае. Так, крестьяне, отстояв утреню, уходили на гумно и зубами выдергивали из кладушек былинки. Если выдернется былинка с колосом, полным зерна, то год будет урожайный, если с тощим колосом – неурожайный. Еще более своеобразный обычай наблюдался в Саранском уезде, Пензенской губернии. Здесь крестьяне, в канун Нового года, пекли отдельный каравай хлеба, взвешивали его, клали на ночь к образам, а утром снова взвешивали и замечали: если вес прибавился, то наступающий год будет урожайным (в таком случае каравай съедался семейными), если же, наоборот, вес убавился, то год будет неурожайный (в этом случае каравай отдавали скотине, чтобы она меньше голодала во время бескормицы). Известен также повсеместный новогодний обычай обсыпания зерновым хлебом, по преимуществу овсом или хмелем (символом изобилия). Обсыпали обыкновенно с различными приговорами, вроде: «Уж дай ему Бог, зароди ему Бог, чтобы рожь родилась, сама в гумно свалилась». Зерна засевальщиков тщательно сберегали до весны и ими начинали засевать яровые поля.

С той же целью – определить урожай будущего года – крестьяне, после заутрени, ходили на перекресток, чертили палкой или пальцем на земле крест, потом припадали к этому кресту ухом и слушали: если послышится, что едут сани с грузом – год будет урожайный, если пустые – будет недород. Из числа других новогодних примет, не имеющих прямого отношения к урожаю, можно указать следующие: если утром, в день Нового года, первой придет в дом женщина, то это неминуемо принесет несчастье; если мужчина – то счастье. Если в день Нового года есть в доме деньги – весь год не будешь в них нуждаться, но только при условии, если никому не дашь взаймы.

После урожая вторым властителем деревенских дум является, как известно, скотина. Ее здоровье и благополучие в значительной мере обусловливают и благополучие хозяев. Поэтому нельзя удивляться, что скотина точно так же составляла центр, вокруг которого создавался целый цикл новогодних примет и обычаев. Так, например, во многих селениях центральной полосы России в Васильев день принято было закалывать так называемых «кесаретских» поросят (Васильев день называется иначе Кесаретским по имени Василия Великого, архиепископа Кесарийского). Зажаренный кесаретский поросенок считался как бы общим достоянием: все желающие односельчане могли приходить и есть его, причем каждый из приходящих должен был принести хоть немного денег, которые вручались хозяину, а на другой день передавались в приходскую церковь и поступали в пользу причта. Обычай требовал, чтобы кесаретский поросенок непременно был жареный и подавался на стол в целом виде (не разрезанным), даже если по величине он больше походил на свинью. Перед едой старший в семье поднимал чашу с поросенком вверх до трех раз, приговаривая: «Чтобы свиночки поросили, овечки ягнились, коровушки телились». По окончании же трапезы хозяин обыкновенно вызывал из числа гостей смельчака, который решился бы отнести кости поросенка в свиную закутку. Но охотников на такое рискованное дело почти никогда не находилось, так как кости надо носить по одной, а в закутке в это время сидят черти, которые только того и ждут, чтобы выискался храбрец и явился в их компанию. Тогда они быстро захлопнут за вошедшим дверь и среди шума и гама будут бить его по голове принесенными костями, требуя назад съеденного поросенка. Понять происхождение этого обычая нетрудно: основная идея его заключалась в сборе денег в пользу духовенства, которое за это должно молить Бога о здоровье и плодовитости скотины. Что же касается участия в этом обычае нечистой силы, приютившейся в свином закутке, то это не более как один из тех остатков язычества, которые переплелись с христианскими обрядами еще в те незапамятные времена, когда на Руси господствовало двоеверие.